Архив метки: books

Про путешествия и нет

«Я вспомнил, что путь этот уже не Магелланов путь, что с загадками и страхами справились люди. Не величавый образ Колумба и Васко де Гама гадательно смотрит с палубы вдаль, в неизвестное будущее: английский лоцман, в синей куртке, в кожаных панталонах, с красным лицом, да русский штурман, с знаком отличия беспорочной службы, указывают пальцем путь кораблю и безошибочно назначают день и час его прибытия. Между моряками, зевая апатически, лениво смотрит «в безбрежную даль» океана литератор, помышляя о том, хороши ли гостиницы в Бразилии, есть ли прачки на Сандвичевых островах, на чем ездят в Австралии? «Гостиницы отличные, — отвечают ему, — на Сандвичевых островах найдете всё: немецкую колонию, французские отели, английский портер — все, кроме — диких». В Австралии есть кареты и коляски; китайцы начали носить ирландское полотно; в Ост-Индии говорят всё по-английски; американские дикари из леса порываются в Париж и в Лондон, просятся в университет; в Африке черные начинают стыдиться своего цвета лица и понемногу привыкают носить белые перчатки. Лишь с большим трудом и издержками можно попасть в кольца удава или в когти тигра и льва. Китай долго крепился, но и этот сундук с старою рухлядью вскрылся — крышка слетела с петель, подорванная порохом. Европеец роется в ветоши, достает, что придется ему впору, обновляет, хозяйничает… Пройдет еще немного времени, и не станет ни одного чуда, ни одной тайны, ни одной опасности, никакого неудобства. И теперь воды морской нет, ее делают пресною, за пять тысяч верст от берега является блюдо свежей зелени и дичи; под экватором можно поесть русской капусты и щей. Части света быстро сближаются между собою: из Европы в Америку — рукой подать; поговаривают, что будут ездить туда в сорок восемь часов, — пуф, шутка конечно, но современный пуф, намекающий на будущие гигантские успехи мореплавания.

Скорей же, скорей в путь! Поэзия дальних странствий исчезает не по дням, а по часам. Мы, может быть, последние путешественники, в смысле аргонавтов: на нас еще, по возвращении, взглянут с участием и завистью.
<…>

Чудес, поэзии! Я сказал, что их нет, этих чудес: путешествия утратили чудесный характер. Я не сражался со львами и тиграми, не пробовал человеческого мяса. Всё подходит под какой-то прозаический уровень. Колонисты не мучат невольников, покупщики и продавцы негров называются уже не купцами, а разбойниками; в пустынях учреждаются станции, отели; через бездонные пропасти вешают мосты. Я с комфортом и безопасно проехал сквозь ряд португальцев и англичан — на Мадере и островах Зеленого Мыса; голландцев, негров, готтентотов и опять англичан — на мысе Доброй Надежды; малайцев, индусов и… англичан — в Малайском архипелаге и Китае, наконец, сквозь японцев и американцев — в Японии. Что за чудо увидеть теперь пальму и банан не на картине, а в натуре, на их родной почве, есть прямо с дерева гуавы, мангу и ананасы, не из теплиц, тощие и сухие, а сочные, с римский огурец величиною? Что удивительного теряться в кокосовых неизмеримых лесах, путаться ногами в ползучих лианах, между высоких, как башни, деревьев, встречаться с этими цветными странными нашими братьями? А море? И оно обыкновенно во всех своих видах, бурное или неподвижное, и небо тоже, полуденное, вечернее, ночное, с разбросанными, как песок, звездами. Всё так обыкновенно, всё это так должно быть. Напротив, я уехал от чудес: в тропиках их нет. Там всё одинаково, всё просто. Два времени года, и то это так говорится, а в самом деле ни одного: зимой жарко, а летом знойно; а у вас там, на «дальнем севере», четыре сезона, и то это положено по календарю, а в самом-то деле их семь или восемь. Сверх положенных, там в апреле является нежданное лето, морит духотой, а в июне непрошеная зима порошит иногда снегом, потом вдруг наступит зной, какому позавидуют тропики, и всё цветет и благоухает тогда на пять минут под этими страшными лучами. Раза три в год Финский залив и покрывающее его серое небо нарядятся в голубой цвет и млеют, любуясь друг другом, и северный человек, едучи из Петербурга в Петергоф, не насмотрится на редкое «чудо», ликует в непривычном зное, и всё заликует: дерево, цветок и животное. В тропиках, напротив, страна вечного зефира, вечного зноя, покоя и синевы небес и моря. Всё однообразно!

И поэзия изменила свою священную красоту. Ваши музы, любезные поэты, законные дочери парнасских камен, не подали бы вам услужливой лиры, не указали бы на тот поэтический образ, который кидается в глаза новейшему путешественнику. И какой это образ! Не блистающий красотою, не с атрибутами силы, не с искрой демонского огня в глазах, не с мечом, не в короне, а просто в черном фраке, в круглой шляпе, в белом жилете, с зонтиком в руках. Но образ этот властвует в мире над умами и страстями. Он всюду: я видел его в Англии — на улице, за прилавком магазина, в законодательной палате, на бирже. Всё изящество образа этого, с синими глазами, блестит в тончайшей и белейшей рубашке, в гладко выбритом подбородке и красиво причесанных русых или рыжих бакенбардах. Я писал вам, как мы, гонимые бурным ветром, дрожа от северного холода, пробежали мимо берегов Европы, как в первый раз пал на нас у подошвы гор Мадеры ласковый луч солнца и, после угрюмого, серо-свинцового неба и такого же моря, заплескали голубые волны, засияли синие небеса, как мы жадно бросились к берегу погреться горячим дыханием земли, как упивались за версту повеявшим с берега благоуханием цветов. Радостно вскочили мы на цветущий берег, под олеандры. Я сделал шаг и остановился в недоумении, в огорчении: как, и под этим небом, среди ярко блещущих красок моря зелени… стояли три знакомые образа в черном платье, в круглых шляпах! Они, опираясь на зонтики, повелительно смотрели своими синими глазами на море, на корабли и на воздымавшуюся над их головами и поросшую виноградниками гору. Я шел по горе; под портиками, между фестонами виноградной зелени, мелькал тот же образ; холодным и строгим взглядом следил он, как толпы смуглых жителей юга добывали, обливаясь потом, драгоценный сок своей почвы, как катили бочки к берегу и усылали вдаль, получая за это от повелителей право есть хлеб своей земли. В океане, в мгновенных встречах, тот же образ виден был на палубе кораблей, насвистывающий сквозь зубы: «Rule, Britannia, upon the sea». Я видел его на песках Африки, следящего за работой негров, на плантациях Индии и Китая, среди тюков чаю, взглядом и словом, на своем родном языке, повелевающего народами, кораблями, пушками, двигающего необъятными естественными силами природы… Везде и всюду этот образ английского купца носится над стихиями, над трудом человека, торжествует над природой!»

И. Гончаров «Фрегат «Паллада»

Про вино для рабов

Читаю тут «Историю рабства» Анри Валлона, там обильно цитируется Катон, написавший в свое время книгу по «домоводству» в поместье. Катон (Утический, был еще Катон-Цензор, дед Катона Утического) был известный скопидом и вообще «приверженец старых добрых порядков», и тем не менее — источник. Да, нынешнее вино мало похоже на то, что пили в античности, но насколько мало похоже более-менее становитя ясно, читая такое. Это Катон дает рекомендации как готовить «вино» для рациона рабов в поместье:

«Вино для слуг в течение зимы. Влейте в бочку десять амфор сладкого вина, 2 амфоры крепкого уксуса и столько же вина, вываренного на две трети, с пятьюдесятью амфорами пресной воды. Мешайте все это палкой три раза в день в течение пяти дней. После этого прибавьте туда шестьдесят четыре бутылки (по 1/2 литра) старой отстоявшейся морской воды».

Мастер Буонамико ди Кристофано, прозванный Буффальмакко

Упомянутый Буффальмакко был вообще веселым мужиком, и глава про него наверное самая веселая у Вазари.

Когда Буонамико вернулся во Флоренцию, он, мало обращая внимания на то, что говорили перуджинцы, приступил к выполнению многих работ, о которых, чтобы не впасть в излишнюю пространность, упоминать не стану. Расскажу лишь о следующем: написав в Кальчинайе фреской Богоматерь с младенцем на руках, он получил от заказчика вместо денег одни слова; тогда Буонамико, не привыкший к тому, чтобы его обманывали и водили за нос, решил постоять за себя во что бы то ни стало. И вот как-то утром он отправился в Кальчинайю и превратил младенца, изображенного им на руках у Девы, посредством красок без клея и темперы, разведенных на одной воде, в медвежонка; когда же это вскоре увидел надувший его заказчик, он, близкий к отчаянию, разыскал Буонамико и начал просить его, чтобы он, Бога ради, убрал медвежонка и написал, как прежде, младенца, за что он готов сейчас же с ним расплатиться; тот любезно согласился и незамедлительно получил и за первую, и за вторую работу; а ведь достаточно было мокрой губки, чтобы исправить все дело.

Про комиксы

…Выполняя эту работу, Бруно жаловался на то, что его фигуры не были такими живыми, как фигуры Буонамико; Буонамико же, будучи шутником, обещал научить его сделать фигуры не только живыми, но даже говорящими, и велел ему написать несколько слов, выходящих из уст женщины, предающейся покровительству святой, а также и ответ святой, как Буонамико видел это в работах Чимабуе, выполненных в том же городе. Это понравилось и Бруно, и другим глупым людям того времени, нравятся также и теперь некоторым простакам, которых обслуживают художники из простонародья, откуда они и сами происходят. И поистине кажется удивительным делом, что отсюда повелась и вошла в обычай такая вещь, выдуманная шутки ради, а не для чего-либо иного;

Джорджо Вазари, «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих.», Жизнеописание Буонамико Буффальмакко, флорентийского живописца.

Осеннее чтение

Нет ничего лучше для вырабатывания медлительности, чем чтение старинных авторов с их бесконечными велеречивыми вступлениями «Достопочтеннейшему и благороднейшему герцогу Козимо, в чье благодатное правление воссияла слава героев сего труда, равно как и искусства и науки, к вящей славе родины нашей…» и так далее и так далее.
Самое то такое читать лежа под одеялом в осенний дождь за окном.

Сел (или вернее — возлег, подобно славным мужам античности) за «Жизнеописания» Вазари.

Н. А. Некрасов «Человек сороковых годов»

…Пришел я к крайнему пределу…
Я добр, я честен; я служить
Не соглашусь дурному делу,
За добрым рад не есть, не пить,
Но иногда пройти сторонкой
В вопросе грозном и живом,
Но понижать мой голос звонкий
Перед влиятельным лицом —
Увы! вошло в мою натуру!..
Не от рожденья я таков,
Но я прошел через цензуру
Незабываемых годов.
На всех, рожденных в двадцать пятом
Году, и около того,
Отяготел жестокий фатум:
Не выйти нам из-под него,
Я не продам за деньги мненья,
Без крайней нужды не солгу…
Но — гибнуть жертвой убежденья
Я не могу… я не могу…
1866

По Илона Маска и Россию

http://www.esquire.com/news-politics/a16681/elon-musk-interview-1212/

Фрагмент из статьи 2012 года о Илоне Маске:

«Они поехали в Россию, потому что ракеты Arianespace были слишком дорогими, и они говорили, что Россия продает то, что Кантрелл называл «переоборудованными МБР» за $7 миллионов за штуку. Сверхдержава рухнула, поэтому Маск и Ресси расчитывали, что они смогут набрать денег, чтобы купить три их ракеты. «Это было тогда, когда там был Дикий Запад», — говорит Ресси. «Я имею в виду, что на обочине дороги лежали мертвецы. Мы несколько раз доставали оружие и вынуждены были подкупить полицию. Без причин. Просто «Дайте нам денег» — «Ну, ладно…».

Тогда мы начали встречаться с представителями российской космической программы, которые в основном работали на водке. Входим в маленькую комнату, и там на каждого человека по бутылке водки. Тост каждые две минуты, двадцать или тридцать тостов в час. «За космос!», «За Америку!», «За Америку в космосе!» Наконец я посмотрел на Илона и Джима, и они уже отключились. Затем и я потерял сознание.

Ничего не изменилось, когда русские посетили Маска и Ресси в Лос–Анджелесе. «Они приехали в Лос–Анджелес, чтобы попросить у нас деньги», — говорит Ресси. «Мы не сможем продолжать, если вы не дадите нам 5000 долларов наличными». Мы услышали это в субботу, потому что они хотели денег для гульбы на выходные. Как вы найдете пять штук налика в Лос–Анджелесе в субботу, если у вас их нет? Поэтому мы отправились в Мондриан, где я знал менеджера. Мы обчистили его, чтобы дать россиянам их гонорар. Это были последние остатки денег…».

Было еще две поездки в Россию; теперь и Ресси решил, что ему не нравится иметь дело с русскими, и сказал Маску, что не поедет. Маск все равно поехал. «Я думаю, что это была та поездка, когда ведущий российский разработчик начал плевать на нас», — говорит Кантрелл.

А на третьей и последней поездке он привёз свои деньги. Он был готов купить три российских МБР за 21 миллион долларов, когда русские сказали ему, что нет, они имели в виду 21 миллион долларов на одну штуку!. «Они насмехались над ним, — говорит Кантрелл. «Они сказали: «О, малыш, у тебя нет денег?» Я сказал: «Ну, вот и все».
Я сидел позади него в самолете, когда мы летели назад в Лондон, и тут он оборачивается ко мне и говорит: «Я думаю, мы можем построить ракету сами.»

Про пламя свечи

ГОСТ IEC/TS 62441-2014 «Меры защиты от воспламенения аудио/видеоаппаратуры, оборудования информационных и коммуникационных технологий, случайно возникшего от пламени свечи».

Про жребий и Рубикон

Найдено у Slava Shvets:

«Что сказал Цезарь, переходя через Рубикон?
Alea iacta est? «Жребий брошен»?
Нет.
Lost in translation.
В тот день, 10 января 46 года до н.э. рядом с Цезарем был Гай Азиний Поллион — политик и военный, воевавший вместе с первым в галльских компаниях. Потом он оставит политическую карьеру и откроет первую в Риме библиотеку, будет приятельствовать с Горацием и покровительствовать Виргилию.
Поллион оставил 17 томов «Истории гражданских войн в Риме». Видимо, именно его цитируют Светоний и Плутарх.
Переходя через Рубикон, Цезарь цитирует на греческом фразу из комедии Менандра: «Ἀνερρίφθω κύβος».
«Бросим кубики». («бросим игральные кости»)
То ли — » ну посмотрим, повезет или нет».
То ли — «ну давайте сыграем».