Архив метки: books

Про Шекспира

4 комментария

Тут в мире шекспировская дата, день предполагаемого рождения, 23 апреля, потому что в тех e-zines, которые я читаю, вышло сразу несколько статей о Шекспире. Ну и я воспользовался ссылкой и сходил на Shakespeare Documented (огромный архив сосканированных и расшифрованных документов, посвященних Шекспиру), посмотреть таки на пресловутое «Завещание».

Ну то есть я такой, «умеренный антистратфордианец», оттого один из документов «антистратфордианской группы» хотелось наконец увидеть своими глазами. Ну, увидел, все так как и утверждается.

Немножко предыстории. Что такое «стратфордианцы» и, соответственно «анти-» или «нестратфордианцы»? Это две конфликтующих группы взглядов на личность и творчество Уильяма Шекспира. Первая счтает, что Шекспир — это он и есть, да, вот такой человек, актер и драматург из провинциального Стратфорда-на-Эйвоне, простолюдин, сделавший себе имя в лондонских театрах, написавший 38 пьес, (от хороших до гениальных), 158 сонетов, игравший на сцене, обогативший английский язык сотнями выражений, с тех пор живущих и в отрыве от его пьес, в общем все он, сын перчаточника и торговца шерстью, кончивший свой земной век в 1616 году обеспеченным человеком и вписавшим свое имя не только в английскую, но и мировую культуру.

И есть «антистратфордианцы», которые «сомневаются». И дискуссия между ними довольно сложна, потому что быть «стратфордианцем» просто, там единственная версия. То вот у «антистратфордианцев» разброд и шатание, и версий о том, кем на самом деле был автор «шекспировских пьес» там сотни, причем на краю там уже совершенная конспирология, над которой «стратфордианцам» насмехаться и издеваться легко и приятно.

Поэтому стратфордианец дискутирует с позицией артистратфордианцев примерно так, как пишет вводную статью анонимный автор курса о Шекспире на «Арзамасе»: Что, мол, есть такие, хаха, убогие люди, которые верят, что Шекспир это не Шекспир вовсе. Но всерьез сегодня ни один разумный исследователь эту маргинальную теорию не признает, ведь не может нормальный человек верить в такую нелепую чушь.

Да, это факт, вокруг «антистратфордианцев» вечно клубятся какие-то конспирологи с горящими глазами. Однако, в целом «Шекспировский вопрос» это не такая уж дикая фантасмагорическая конспирология. Дабы не писать здесь длинный текст в стиле википедии сошлюсь на фундаментальный труд Ильи Гилилова, ведущего российского «нестратфордианца», рецензию на книгу поэта и переводчика Юрия Ключникова, ну и в целом изложение «Шекспировского вопроса» на одноименной страничке Википедии.

Я уже не первый год стремлюсь услышать ответы стоящих на стратфордианских позициях по поводу ряда фактов, которые, в общем, не являются какими-то тайными знаниями, наоборот, они лежат на поверхности. Но «стратфордианцам» куда приятнее насмехаться над правда нелепыми конспирологами, но упорно обходить стороной такие факты.

Все теории «нестратфордианцев» небесспорны, начиная прямо от самых популярных. Не берем сейчас уже откровенные фантазии о том, что «Шекспиром» была сама королева Елизавета, или, допустим, Кристофер Марло, выдающийся, но рано умерший драматург, а в этой теории инсценировавший свою смерть и в дальнейшем писавший под псевдонимом, вернее под именем «подставного автора», актера «Глобуса» Вилли Шакспера. Прежде всего они небесспорны хронологией, так гилиловский Роджер Мэннерс, граф Рэтленд был слишком юн на момент появления первых однозначно атрибутированных Шекспиру пьес, и для этого автору теории пришлось «привлекать» Фрэнсиса Бэкона как старшего «соавтора» (он был действительно опекуном Рэтленда и выдающимся для своего времени интелектуалом, но пьес, например, не писал). Либо Эдуард де Вер, граф Оксфорд (тут все еще веселее, и на мой вкус «надуманее»).

Кстати, подобные истории с «покупкой личности» и «подставным автором» не так редки, одной из первых таких историй называют отчасти загадочную историю внезапного «взлета гения», молодого вольноотпущенника, то есть вчерашнего раба, Теренция (Публия Теренция Афра), написавшего 6 комедий (со 166 до 160 г.до н.э. по пьесе в год), снискавшего в Риме славу выдающегося драматурга, но затем внезапно одномоментно писать что либо прекратившего, и вскоре исчезнувшего с горизонта. Уже современники предполагали подлинным автором молодого аристократа-интеллектуала Сципиона Младшего и/или его друга Леллия, в чей кружок римских интелектуалов Теренций, как хорошо известно историкам, входил.

В елизаветинском Лондоне, как и в республиканском Риме, быть автором «пьесок» для массового театра, к сожалению, сколь нибудь заметный аристократ просто не мог себе позволить по сословным и этическим причинам.

Так вот, один из нестратфордианских фактов, на который я так и не нашел у «стратфордианцев» убедительного (да и честно вообще никакого) ответа, это пресловутое «завещание Шекспира», в котором долго, юридическим языком, Шекспир через чиновника-«стряпчего» описывает как распорядиться его имуществом (в конце жизни у него оставались на попечении две взрослых дочери и жена, и он владел вторым по стоимости домом в Стратфорде (и заложенными домом в Лондоне, в Blackfriars), то есть был вполне обеспеченным человеком). В этом длинном тексте, написанном примерно за месяц до смерти, есть все, как распорядиться 150 фунтами (солидная сумма кстати для XVII века в Англии) «сто пятьдесят фунтов законных английских денег, которые должны быть выплачены ей следующим образом и в следующей форме, то есть сто фунтов стерлингов в счет погашения ее супружеской доли в течение одного года после моей смерти, с учетом ставки в два шиллинга за фунт. в течение того времени, пока они не будут выплачены ей после моей смерти, а пятьдесят фунтов стерлингов после того, как она откажется или предоставит такое достаточное обеспечение»

Все очень подробно, включая: «я завещаю моей упомянутой сестре Джоан 20 фунтов стерлингов и всю мою одежду, которая должна быть выплачена и доставлена в течение одного года после моей смерти. И я завещаю ей дом с принадлежностями в Стратфорде, в котором она будет жить своей естественной жизнью за ежегодную ренту в 12 пенсов.
Я даю и завещаю ее сыновьям, Уильяму Харту и Майклу Харту, по пять фунтов, которые должны быть выплачены в течение одного года после моей смерти.
Я отдаю и завещаю упомянутой Элизабет Холл всю мою посуду (за исключением моей широкой серебряной и позолоченной чаши), которая у меня теперь есть на момент составления этого завещания.»

Нудно, детально и подробно, вплоть до: «…Я отдаю своей жене мою вторую лучшую кровать с мебелью. … Дарю и завещаю моей упомянутой дочери Джудит мою широкую серебряную позолоченную чашу.
Все остальное мое имущество, движимое имущество, аренду, посуду, драгоценности и предметы домашнего обихода, после того, как мои долги и завещание будут выплачены, а расходы на похороны будут оплачены, я отдаю моему зятю Джону Холлу, джентльмену, и моей дочери Сюзанне, его жене, которых я посвящаю и делаю исполнителями этой моей последней воли и завещания.»

И на этом все. ни слова о правах, рукописях, наследовании прав и использования тридцати восьми пьес, продолжавших идти в театрах Лондона, причем 18 из них на этот момент еще нигде не публиковались, и впервые выйдут напечатанными в Первом Фолио через 7 лет.
А это — ценность, имущество. Хороший драматург уровня Шекспира, Бена Джонсона или Кристофера Марло мог написать примерно по 2, максимум 3 пьесы в год, и пьеса стоила для театра несколько десятков фунтов, тем более такого знаменитого автора.
[UPD: В среднем за пьесу платили от 6 до 10 фунтов. В 1620-х годах, уже после смерти Шекспира, цены выросли до 20 фунтов, но сам Шекспир, как считают современные исследователи, получал от 7 до 9 фунтов за каждую пьесу … 9 фунтов был, кстати, ГОДОВОЙ заработок хорошего ремесленника, например сапожника, или вот перчаточника]
А тут человек, казалось бы автор, всю жизнь потративший на литературу и драматургию, заработавший на этом состояние, перечисляя как разделить и выплатить 150 фунтов, одежду, мебель и посуду, ни единым словом не упоминает казалось бы самую главную ценность его жизни! Ни слова о книгах, бывших особой ценностью в елизаветинскую эпоху в любом доме, бумагах, и прочем, словно их вовсе в доме не было!

Удивительно выглядит и подпись Шекспира. До нас дошло несколько выполненных его рукой подписей. Ни одна из них, положа руку на сердце, не выглядит подписью человека, написавшего за свою жизнь 38 пьес и 158 блестящих сонетов и владевшим от 17 500 до 29 000 слов словарного запаса. Ну то есть конечно «врачебный почерк», да, есть такой феномен, но все же?
Его родители были очевидно неграмотные, отец — провинциальный торговец шерстью, и мать оставили в одном и документов (свадебном договоре) подписи «крестами». Еще более интересно то, что две его дочери кажется тоже были неграмотны (одна также подписалась «крестом», а вторая кажется «нарисовала» свое имя, это все же видно, когда человек подписывается уверенной рукой, а когда рисует букву за буквой по образцу). Это в принципе возможно, не для того девушек в провинциальной елизаветинской Англии рожали, чтобы «шибко умными были». Но тем не менее выглядит это нормально для вышедшего на покой театрального менеджера, рантье и бывшего театрального актера, но не для «величайшего драматурга Англии», а возможно и мира?

Еще более удивительно, что кроме уже упомянутых подписей нет ни одного достоверного «автографа» Шекспира, текста, записанного его рукой, кроме одного, сомнительного, текста черновика с авторской правкой не разрешенной к постановке пьесы о Томасе Море, оставшейся в черновике и спорно атрибутируемого.

Я не буду влезать в далекие дебри, о том, как юноша, выучившися, вероятнее всего, грамоте в провинциальной королевской бесплатной школе в Стратфорде, обладает глубокими познаниями о особенностях дворцовых развлечений при английском дворе, или деталях жизни в какой-нибудь Италии или Дании, где достверно не был никогда. Допустим, не буду спорить, вот такой он может быть уникум, единственный случай за много столетий, родился человек с поразительной наблюдательностью, вниманием и «чувством правды», позволяющим писать ему о том, чего он никогда не видел, просто по услышанному мельком или увиденному краем глаза. Не буду спорить с этим. Только вот перечисленного выше мне достаточно, чтобы сомневаться в «стратфордианской» позиции.

Про снобизм

Добавить комментарий

За окном Сонгкран (это такой праздник, когда все водой обливаются в Таиланде), я провожу его тихо. Валяюсь на кровати и слушаю лекции о русской культуре Юрия Лотмана. Это запись эстонского телерадио, записанных кажется еще в 80-е.

Отметил, что наш выдающийся русский филолог, семиотик и вообще, глыба и основание, Юрий Лотман частенько употребляет всякие русские просторечности, типа «взялося», «интересовалися». Прочь снобизм, Рома! Вот тебе еще один урок.

А, еще он любит в лекции сказать «Как вы конечно помните», и дальше то, что должен конечно же помнить образованный человек, слушаюший лекции о русской культуре, например сюжет повести Льва Толстого «Два гусара».

«Приводить в статье цитаты на древнегреческом без перевода — недемократично» (с) «Записи и выписки» М.Л. Гаспарова, реплика редакции журнала его другу Сергею Аверинцеву.

Дальше конечно Лотман рассказывает, что мы должны конечно помнить. Но меня мои знакомые частенько щемят за этот оборот тоже. :)

Лекции разные, часто про время и людей круга Пушкина (что понятно, он выдающийся специалист именно по этой эпохе) и как раз про то, что я люблю. Как оно все было, как жили люди, о чем думали. Например вчера был рассказ про такое социальное явление как балы. Зачем, что, как надо было делать реверанс, и кому. Как к кому обращались, и почему Кити Щербацкая «не ждала многого от котильона, но полагала, что Вронский объяснится с ней во время мазурки».

Про биткойн

Добавить комментарий

Читаю воспоминания русского купца времен Александра III. Получили концессию на строительство железной дороги Москва — Курск, сделали паи, взяли кредит в банке на 20 лет, внесли по 5 тысяч рублей (на взятки чиновникам). Построили дорогу. Через несколько лет с доходов с дороги закрыли кредит. А в 1893 году дорогу выкупило государство за 75 миллионов рублей. Каждый из пайщиков на свои 5 тысяч рублей вклада получил по 5 миллионов дохода.
А ты гришь «Биткоооойн» :)
Вот какой был биткойн.

О глупости

Добавить комментарий

«…Глупость часто сопровождается упрямством, но это не должно вводить в заблуждение относительно ее несамостоятельности. Общаясь с таким человеком, просто-таки чувствуешь, что говоришь не с ним самим, не с его личностью, а с овладевшими им лозунгами и призывами. Он находится под заклятьем, он ослеплен, он поруган и осквернен в своей собственной сущности. Став теперь безвольным орудием, глупец способен на любое зло и вместе с тем не в силах распознать его как зло. Здесь коренится опасность дьявольского употребления человека во зло, что может навсегда погубить его.»

Дитрих Бонхёффер, немецкий теолог и философ (1906 — 1945)

Про Ложь

Добавить комментарий
«Редкая ложь отмечена печатью своего создателя, и любой заядлый враг правды может распускать её тысячами, не будучи уличён в авторстве. К тому же как у самого низкопробного писаки всегда сыщутся читатели, так и у заведомого лжеца — охотники ему верить, а ведь часто достаточно, чтобы ложь хотя бы час почиталась за истину, и дело сделано, а больше ничего и не надобно. Молва летит на крыльях, правда, прихрамывая, плетётся вослед, и когда людям открывается обман — поздно: время ушло, маневр удался, лживое слово врезалось в память. А потом маши кулаками после драки — всё равно, что человек, нашедшийся с ответом, когда спор уже закончен и компания разошлась, или врач, сыскавший верное средство для больного, когда тот уже умер».

Джонатан Свифт
Из эссе для журнала «Исследователь» №14, 10 ноября 1710

Обмен и менялы

Добавить комментарий

Почитываю тут «Повседневная жизнь Флоренции во времена Данте», в очередной раз восхитился и поразился сложностью работы средневекового менялы.

Цитата из книги:

До 1237 года флорентийцы, не имевшие собственной денежной единицы, пользовались пизанской маркой. Успехи в ремесле и торговле, сделавшие необходимым создание собственного банка, обусловили и появление сложной денежной системы на основе золотого флорина.

В ее основе — динар (danaro), «одновременно и первая единица системы счета денег, и наиболее древняя их разновидность». В нем 1,76 грамма серебра 950-й пробы. Его реальная стоимость обнаружится лишь в 1321 году с появлением picciolo или picciolo nero, содержавшего в основном медь и малую долю серебра, ставшего самой мелкой монетой, находившейся в обращении в XIV веке. Оставаясь стабильным на протяжении десятилетий, динар будет девальвирован лишь в конце XIV века. Во времена Данте его стоимость постоянна, он находится в обороте. Один динар равнялся 1/12 солида, или 1/240 лиры.

Grosso — монета почти из чистого серебра, стоит 12 динаров и применяется при совершении крупных торговых сделок. Однако ее жизнь оказалась короткой: в 1306 году ее заменяет popolino, равнявшийся 24 динарам; на несколько лет он становится самой распространенной денежной единицей. Примерно в то же время появляются монеты grosso da sei, grosso da venti и grosso da trenta, стоившие, соответственно, 6, 20 и 30 динаров. Так было во времена Данте. По мере того как серебро становится все более редким металлом, на первое место выходит золото, из которого начинают чеканить флорины. В эпоху же Данте, еще раз отметим, динар остается наиболее популярной серебряной монетой, которой пользуются в повседневной жизни, расплачиваются в лавках, в частности при покупке продуктов.

Серебряный флорин известен с 1182 года. Тогда он стоил 12 динаров и назывался также grosso. С 1252 года чеканка серебряного флорина была прекращена, ему на смену пришел золотой. Именно этот год открывает историю самой знаменитой флорентийской монеты — золотого флорина, символа экономического могущества города и гордого вызова конкурентам (прежде всего Генуе и Венеции, монеты которых до того времени господствовали на внутренних и внешних рынках). Золотой флорин номинально равен 24 каратам, весит 3,54 грамма и стоит 20 grossi (240 динаров). На лицевой стороне изображен святой Иоанн Креститель, на оборотной — цветок лилии. Золотой флорин, можно сказать, стал официальной денежной единицей Флоренции.

Стабильный в течение всего XIII и почти всего XIV века, золотой флорин быстро становится денежным эталоном, причем не только в Италии, но по всему средневековому Западу. Образно выражаясь, это доллар Средневековья. Его используют представители самых различных общественных и профессиональных групп (мясники, торговцы и т. д.), состоятельные частные лица (нотариусы, врачи, школьные учителя). Подделка золотого флорина карается сожжением на костре.

Широкое применение флорина и прочих монет, о которых говорилось выше, не отменяло использования старых денег. Прежде всего лиры (libbra, libra, lira), которую не следует путать с единицей веса (libbra, фунт). Эта серебряная монета, введенная в обращение Карлом Великим в конце VIII века, в течение столетий оставалась «основной единицей новой денежной системы, даже если она в действительности превратилась в монету-фантом, поскольку прекратилась ее чеканка». Во времена Данте лира скорее единица счета, нежели реальная монета, равняется 20 солидам (soldo). Солид, в свою очередь, также является не реальной монетой, а единицей счета, равняется 12 динарам. Так, при заключении крупных сделок счет ведут на лиры и солиды: «вместо того, чтобы говорить 14 412 динаров, можно сказать 60 лир и 12 динаров, а еще лучше — 60 лир и один солид». Кроме того, на территории Флорентийской республики находятся в обращении монеты других городов — Сиены, Вольтерры, Котроне, Неаполя, Венеции и даже французские деньги, причем их суммарная доля в денежном обращении существенна (около 30 % в 1296 году).»

И вот с такой системой люди умудрялись торговать, обменивать деньги, причем меняла должен был не только помнить «курсы обмена» (и считать их в уме) всех участвующих в процессе обмена монет между собой, но и учитывать, что стоимость их менялась от года к году, вследствие «порчи монеты» низкокачественными металлами, обычно медью, стоимость также зависела от физического состояния монет.

Так что «меняла» это профессия, требовавшая не только немыслимого для нас сегодня искусства устного счета, но и ловкости, памяти и быстроты счета, при том, что из инструментов у них были, разве что весы, позволяющие узнать физический вес монеты (не дававшей при этом веса реально ценного металла в составе) и, наверное, какой-нибудь абак для облегчения устного счета.

Про животных в переводах Библии

Добавить комментарий

Текст откуда-то аж еще из ЖЖ-шных времен. Не мое, но сохраню у себя, чтобы не искать впоследствии.

…

Вот, например, Библия короля Иакова, английский перевод начала XVII века, книга Иова, глава 30, стих 29: I am a brother to dragons, and a companion to owls. Иов, понятное дело, жалуется на свою печальную судьбу, но — драконам брат и совам товарищ!.. Да любой автор фэнтези схватит такое, содрогаясь от страсти, и утащит в нору. Допустим, утащил, допустим, пришёл переводчик, считал, умничка такой, библейскую аллюзию, полез в синодальный перевод… и обмер, потому что там:

«Я стал братом шакалам и другом страусам». Иов, 30:29, всё точно.

Есть, конечно, церковнославянский вариант, туда и устремимся, но ничего утешительного не обретём:

«Брáтъ бы́хъ Си́ринамъ, дрýгъ же пти́чiй».

Сирины — это сирены Септуагинты, σειρήνων. Те самые, гомеровского образца: живут на прибрежных скалах, поют, завлекая мореплавателей, пожирают тела погибших. Единства нет: в Вульгате «frater fui draconum», у Мартина Лютера в версии 1534 года «ein Bruder der Schlangen», но уже в Эльберфельдеровской Библии «ein Bruder geworden den Schakalen», то же и в большинстве новых европейских переводов, а в китайском вообще дикие собаки.

Кто ж там в оригинале-то?..

А в оригинале, говорят нам печальные знатоки, там путаница множественного и единственного числа, шакалов с крокодилом, и мы почти готовы вздохнуть с облегчением. Гезениус аккуратно фиксирует все случаи упоминания этого, скажем так, биологического объекта. И мы выясняем, что он а). выл и рыскал в руинах царских чертогов (Ис 13:22) как безусловный шакал, б). глотал, т.е., нюхал воздух (Иер. 14:6), что тоже говорит о шакале, в). жил в пустыне (Мал 1:3) шакал шакалом, г). покоился в источниках вод среди камышей (Ис 35:7) — а вот это уже крокодил, говорили же умные люди, д). кормил детёнышей молоком (Плач 4:3), в синодальном переводе превратившись в чудовище, но это явный шакал… е). жил в море (Пс 73:14), будучи по-русски змием, ж). поглощал людей целиком (Иер 51:34) в виде дракона… здесь мы сходим с ума и прекращаем попытки угадать зверька.

«Иногда, — пишет осторожный Барнс в комментариях к библейским текстам, — это слово, в различных формах, может означать «шакал или сирена» (шакал или сирена, этого уже достаточно для счастья), но ещё оно означает «большая рыба, кит, морское чудовище, дракон, змей».

Змей, чудище морское, крокодил — но иногда шакал… о, как я люблю это переводческое: здесь — шакал (букв. крокодил, ядовитая змея).

Про то, что совы — не то, чем кажутся, смешно и вспоминать.

Шуберт

2 комментария

«Самая известная из песен Шуберта «Форель» в коллективном восприятии приравнена к его музыке вообще – пожалуй, наравне с «Аве Марией», известной даже случайному слушателю.» пишет Ляля Кандаурова в своей книге «Полчаса музыки. Как понять и полюбить музыку» (я уже цитировал ее на днях).

Я покопался в памяти, и понял, что ничего такого не помню. И лишь статья в Википедии напомнила мне, что это ее играет стиральная машина Samsung при окончании стирки.

Вот это. 8-)

Франц Шуберт (1797–1828): «Форель» («Die Forelle») op. 32, D550 (1817)
(Песня для голоса и фортепиано)

Все ж не Полонез Огинского, и на том спасибо тащемта. :-}

О музыкальности языка

2 комментария

«Долгое время считалось, что английский язык невозможно переложить на музыку», пишет в начале 60-х выдающийся английский поэт Уистен Хью Оден (в статье о своем неудачном сотрудничестве с Бенджаменом Бриттеном и провале их совместной оперы).
Интересно было бы прочитать это в свое время (примерно в те же годы, кстати) сторонникам идеи, что «петь на русском языке (блюзы, рок) — совершенно невозможно, то ли дело — английский!»

Откровенно говоря, дальше Оден конечно опровергает это утверждение, упоминая, например, Доуленда, но цитата интересная сама по себе тем, что такое мнение в самом деле существовало.

Это я читаю книжку по истории классической музыки, позже, как дочитаю, скажу несколько слов.