Про путешествия и нет

«Я вспомнил, что путь этот уже не Магелланов путь, что с загадками и страхами справились люди. Не величавый образ Колумба и Васко де Гама гадательно смотрит с палубы вдаль, в неизвестное будущее: английский лоцман, в синей куртке, в кожаных панталонах, с красным лицом, да русский штурман, с знаком отличия беспорочной службы, указывают пальцем путь кораблю и безошибочно назначают день и час его прибытия. Между моряками, зевая апатически, лениво смотрит «в безбрежную даль» океана литератор, помышляя о том, хороши ли гостиницы в Бразилии, есть ли прачки на Сандвичевых островах, на чем ездят в Австралии? «Гостиницы отличные, — отвечают ему, — на Сандвичевых островах найдете всё: немецкую колонию, французские отели, английский портер — все, кроме — диких». В Австралии есть кареты и коляски; китайцы начали носить ирландское полотно; в Ост-Индии говорят всё по-английски; американские дикари из леса порываются в Париж и в Лондон, просятся в университет; в Африке черные начинают стыдиться своего цвета лица и понемногу привыкают носить белые перчатки. Лишь с большим трудом и издержками можно попасть в кольца удава или в когти тигра и льва. Китай долго крепился, но и этот сундук с старою рухлядью вскрылся — крышка слетела с петель, подорванная порохом. Европеец роется в ветоши, достает, что придется ему впору, обновляет, хозяйничает… Пройдет еще немного времени, и не станет ни одного чуда, ни одной тайны, ни одной опасности, никакого неудобства. И теперь воды морской нет, ее делают пресною, за пять тысяч верст от берега является блюдо свежей зелени и дичи; под экватором можно поесть русской капусты и щей. Части света быстро сближаются между собою: из Европы в Америку — рукой подать; поговаривают, что будут ездить туда в сорок восемь часов, — пуф, шутка конечно, но современный пуф, намекающий на будущие гигантские успехи мореплавания.

Скорей же, скорей в путь! Поэзия дальних странствий исчезает не по дням, а по часам. Мы, может быть, последние путешественники, в смысле аргонавтов: на нас еще, по возвращении, взглянут с участием и завистью.
<…>

Чудес, поэзии! Я сказал, что их нет, этих чудес: путешествия утратили чудесный характер. Я не сражался со львами и тиграми, не пробовал человеческого мяса. Всё подходит под какой-то прозаический уровень. Колонисты не мучат невольников, покупщики и продавцы негров называются уже не купцами, а разбойниками; в пустынях учреждаются станции, отели; через бездонные пропасти вешают мосты. Я с комфортом и безопасно проехал сквозь ряд португальцев и англичан — на Мадере и островах Зеленого Мыса; голландцев, негров, готтентотов и опять англичан — на мысе Доброй Надежды; малайцев, индусов и… англичан — в Малайском архипелаге и Китае, наконец, сквозь японцев и американцев — в Японии. Что за чудо увидеть теперь пальму и банан не на картине, а в натуре, на их родной почве, есть прямо с дерева гуавы, мангу и ананасы, не из теплиц, тощие и сухие, а сочные, с римский огурец величиною? Что удивительного теряться в кокосовых неизмеримых лесах, путаться ногами в ползучих лианах, между высоких, как башни, деревьев, встречаться с этими цветными странными нашими братьями? А море? И оно обыкновенно во всех своих видах, бурное или неподвижное, и небо тоже, полуденное, вечернее, ночное, с разбросанными, как песок, звездами. Всё так обыкновенно, всё это так должно быть. Напротив, я уехал от чудес: в тропиках их нет. Там всё одинаково, всё просто. Два времени года, и то это так говорится, а в самом деле ни одного: зимой жарко, а летом знойно; а у вас там, на «дальнем севере», четыре сезона, и то это положено по календарю, а в самом-то деле их семь или восемь. Сверх положенных, там в апреле является нежданное лето, морит духотой, а в июне непрошеная зима порошит иногда снегом, потом вдруг наступит зной, какому позавидуют тропики, и всё цветет и благоухает тогда на пять минут под этими страшными лучами. Раза три в год Финский залив и покрывающее его серое небо нарядятся в голубой цвет и млеют, любуясь друг другом, и северный человек, едучи из Петербурга в Петергоф, не насмотрится на редкое «чудо», ликует в непривычном зное, и всё заликует: дерево, цветок и животное. В тропиках, напротив, страна вечного зефира, вечного зноя, покоя и синевы небес и моря. Всё однообразно!

И поэзия изменила свою священную красоту. Ваши музы, любезные поэты, законные дочери парнасских камен, не подали бы вам услужливой лиры, не указали бы на тот поэтический образ, который кидается в глаза новейшему путешественнику. И какой это образ! Не блистающий красотою, не с атрибутами силы, не с искрой демонского огня в глазах, не с мечом, не в короне, а просто в черном фраке, в круглой шляпе, в белом жилете, с зонтиком в руках. Но образ этот властвует в мире над умами и страстями. Он всюду: я видел его в Англии — на улице, за прилавком магазина, в законодательной палате, на бирже. Всё изящество образа этого, с синими глазами, блестит в тончайшей и белейшей рубашке, в гладко выбритом подбородке и красиво причесанных русых или рыжих бакенбардах. Я писал вам, как мы, гонимые бурным ветром, дрожа от северного холода, пробежали мимо берегов Европы, как в первый раз пал на нас у подошвы гор Мадеры ласковый луч солнца и, после угрюмого, серо-свинцового неба и такого же моря, заплескали голубые волны, засияли синие небеса, как мы жадно бросились к берегу погреться горячим дыханием земли, как упивались за версту повеявшим с берега благоуханием цветов. Радостно вскочили мы на цветущий берег, под олеандры. Я сделал шаг и остановился в недоумении, в огорчении: как, и под этим небом, среди ярко блещущих красок моря зелени… стояли три знакомые образа в черном платье, в круглых шляпах! Они, опираясь на зонтики, повелительно смотрели своими синими глазами на море, на корабли и на воздымавшуюся над их головами и поросшую виноградниками гору. Я шел по горе; под портиками, между фестонами виноградной зелени, мелькал тот же образ; холодным и строгим взглядом следил он, как толпы смуглых жителей юга добывали, обливаясь потом, драгоценный сок своей почвы, как катили бочки к берегу и усылали вдаль, получая за это от повелителей право есть хлеб своей земли. В океане, в мгновенных встречах, тот же образ виден был на палубе кораблей, насвистывающий сквозь зубы: «Rule, Britannia, upon the sea». Я видел его на песках Африки, следящего за работой негров, на плантациях Индии и Китая, среди тюков чаю, взглядом и словом, на своем родном языке, повелевающего народами, кораблями, пушками, двигающего необъятными естественными силами природы… Везде и всюду этот образ английского купца носится над стихиями, над трудом человека, торжествует над природой!»

И. Гончаров «Фрегат «Паллада»

Юрьев день

А вы знаете, что на сегодня, 9 декабря по нынешнему стилю, приходится тот самый «Юрьев день»?

Это прекрасный повод, например, написать заявление об увольнении с опостылевшей работы, или еще каким-то образом изменить свою жизнь.

Вот, теперь вы знаете. Действуйте. :)

PS. Пост был написан 9 декабря, но не опубликовался по техническим причинам в тот день.

Про эстетические разногласия.

«У меня с Советской властью чисто эстетические разногласия» сказал как-то на процессе один из ранних советских диссидентов, писатель Андрей Синявский.

В итоге, после четырех лет Трампа эта фраза все равно лучше любой другой описывает мою позицию в любом про-трамповском споре в интернете, когда «Да чем же он вам плох? Экономику поднимал, с нелегалами боролся, налоги уменьшил, и цены безработица снижалась.»

Вот этим вот. Чисто эстетические разногласия, как у Синявского с Советской властью.

UPD:

Про вино для рабов

Читаю тут «Историю рабства» Анри Валлона, там обильно цитируется Катон, написавший в свое время книгу по «домоводству» в поместье. Катон (Утический, был еще Катон-Цензор, дед Катона Утического) был известный скопидом и вообще «приверженец старых добрых порядков», и тем не менее — источник. Да, нынешнее вино мало похоже на то, что пили в античности, но насколько мало похоже более-менее становитя ясно, читая такое. Это Катон дает рекомендации как готовить «вино» для рациона рабов в поместье:

«Вино для слуг в течение зимы. Влейте в бочку десять амфор сладкого вина, 2 амфоры крепкого уксуса и столько же вина, вываренного на две трети, с пятьюдесятью амфорами пресной воды. Мешайте все это палкой три раза в день в течение пяти дней. После этого прибавьте туда шестьдесят четыре бутылки (по 1/2 литра) старой отстоявшейся морской воды».

Про раздельный сбор мусора.

Обнаружил у себя синдром белого листа. Это такая писательская хвороба, когда не можешь начать что-то писать. Вот мне есть куча чего написать, а я не пишу.
Поэтому начну со всякой ерунды, а потом глядишь и распишусь.

Вот у нас в стране, если заметили, уже с полгода пытаются устроить раздельный сбор мусора. Что там дальше с этим разделенным мусором не хочется думать (плохое), но в этом деле главное — начать. К сожалению, даже начать не получается нормально. Потому что «получилось как всегда».

Вот, например, я, как правильный мальчик, собираю теперь всю бумагу и пластиковые бутылки отдельно, а потом пытаюсь их на нашей мусорке положить в бак для соответствующего мусора. А не получается. Потому что, во-первых, баки одинаковые, из серой оцинкованной стали, отличаются только тем, что на каких-то спереди наклейка серая «смешанные отходы», а на каком-то одном — синяя, «вторсырье». Отдельная тема про то, как определить, что «смешанное», а что «втор», но я не об этом. Проблема в том, прежде всего, что баки эти стоят в таком загончике, плотно закрытые воротцами из листа профнастила. И как вы думаете, видно ли эту наклейку на боку бака? Разумеется ее не видно. Воротца же. И как вы думаете, где стоит один из четырех баков, предназначенный для «вторсырья»? Он стоит первым, ближе всего к дорожке, откуда приносят мусор. И в какой валят все пакеты с любым мусором? Разумеется в бак «вторсырье», он просто ближе.

Дальше происходит что. К нему приезжает машина для сбора вторсырья, смотрят на забитый всяким шитом бак под вторсырье, разворачиваются и уезжают. Потом приезжает машина для «смешанных отходов», забирает остальные баки, смотрт на бак «вторсырья» — «А, это не наш», уезжают. А бак под «вторсырье» уже неделю стоит забитый мусором «с горкой», и скоро зацветет наверное.

Вот так у нас во дворе происходит «раздельный сбор мусора».

Побухтел. :)

Мастер Буонамико ди Кристофано, прозванный Буффальмакко

Упомянутый Буффальмакко был вообще веселым мужиком, и глава про него наверное самая веселая у Вазари.

Когда Буонамико вернулся во Флоренцию, он, мало обращая внимания на то, что говорили перуджинцы, приступил к выполнению многих работ, о которых, чтобы не впасть в излишнюю пространность, упоминать не стану. Расскажу лишь о следующем: написав в Кальчинайе фреской Богоматерь с младенцем на руках, он получил от заказчика вместо денег одни слова; тогда Буонамико, не привыкший к тому, чтобы его обманывали и водили за нос, решил постоять за себя во что бы то ни стало. И вот как-то утром он отправился в Кальчинайю и превратил младенца, изображенного им на руках у Девы, посредством красок без клея и темперы, разведенных на одной воде, в медвежонка; когда же это вскоре увидел надувший его заказчик, он, близкий к отчаянию, разыскал Буонамико и начал просить его, чтобы он, Бога ради, убрал медвежонка и написал, как прежде, младенца, за что он готов сейчас же с ним расплатиться; тот любезно согласился и незамедлительно получил и за первую, и за вторую работу; а ведь достаточно было мокрой губки, чтобы исправить все дело.

Про комиксы

…Выполняя эту работу, Бруно жаловался на то, что его фигуры не были такими живыми, как фигуры Буонамико; Буонамико же, будучи шутником, обещал научить его сделать фигуры не только живыми, но даже говорящими, и велел ему написать несколько слов, выходящих из уст женщины, предающейся покровительству святой, а также и ответ святой, как Буонамико видел это в работах Чимабуе, выполненных в том же городе. Это понравилось и Бруно, и другим глупым людям того времени, нравятся также и теперь некоторым простакам, которых обслуживают художники из простонародья, откуда они и сами происходят. И поистине кажется удивительным делом, что отсюда повелась и вошла в обычай такая вещь, выдуманная шутки ради, а не для чего-либо иного;

Джорджо Вазари, «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих.», Жизнеописание Буонамико Буффальмакко, флорентийского живописца.

Осеннее чтение

Нет ничего лучше для вырабатывания медлительности, чем чтение старинных авторов с их бесконечными велеречивыми вступлениями «Достопочтеннейшему и благороднейшему герцогу Козимо, в чье благодатное правление воссияла слава героев сего труда, равно как и искусства и науки, к вящей славе родины нашей…» и так далее и так далее.
Самое то такое читать лежа под одеялом в осенний дождь за окном.

Сел (или вернее — возлег, подобно славным мужам античности) за «Жизнеописания» Вазари.

Беларусь

Лет 10-15 назад была такая шутка (тогда еще шутка), что Беларусь — это испытательный полигон России. Всякие политические идейки сперва обкатываются там, прежде чем внедрять их в России. Тогда Лукашенко (еще) был «последним диктатором Европы», и вообще, мы из России смотрели в сторону Беларуси с недоумением, и, надо признаться, с толикой презрительности. Впрочем, надо сознаться, мы в России так смотрим на все «бывшие колониальные окраины».

А потом шутка все менее стала быть шуткой, и юмор сперва прокис до сатиры, а сейчас и вовсе стал пугающим предсказанием.

Вот поэтому то, что происходит в Беларуси сейчас, так важно тут для нас, в России. Это большая генеральная репетиция, «прогон», выражаясь театральным языком, для нас тут.